О «силе» и «наглости» русского языка

Мовный надзиратель Украины Елена Ивановская назвала русский язык языком «силы и наглости» и призвала нейролингвистов изучить его механизмы, чтобы понять, почему украинцы легко переходят на этот язык.

Ивановской обидно, что механизмы украинской мовы нейролингвистам не интересны.

Добровольно отказываться от одного из самых распространённых языков мира в пользу провинциального диалекта, сиречь, украинской мовы никто не будет.

Для этого нужна русофобская пропаганда и взращивание в народе руссоненавистнических взглядов.

Даже те, кто с рождения разговаривают на мове, испещряют свою речь русизмами, косвенно доказывая тот факт, что мова – юго-западный диалект литературного русского языка, а не отдельный язык.

Карикатурный пример – украинский оппозиционный депутат-русофоб Игорь Мосийчук.

Изображая из себя «щирого украинца» и противника Зеленского, сей пан употребляет в речи такие слова как бабло, беспредел, пахан (русскую уголовную лексику) или напрямую переводит недостающие слова с русского на мову.

Жаргонное слово «крыша» превратилось у него в «дах».

Когда Мосийчук хочет сказать, что у украинских коррупционеров есть «крыша» (влиятельные покровители), он говорит, что у коррупционеров есть «дах».

Слово «дах» немецкого происхождения (Dach), но тупой Мосийчук думает, что говорит на чистой мове.

Языковедам и переводчикам известно, что жаргонные слова и фразеологизмы нельзя переводить напрямую.

Когда-то в уголовной среде во Франции было в ходу выражение «выйти на зелёную лужайку», что означало совершить убийство.

Если перетащить это выражение в русский язык, получится бред потому, что в русском языке есть свои оригинальные жаргонные фразы для этого.

Мосийчук переводит машинально и по-деревянному потому, что ему не хватает словарного запаса, так как он полагается на словарный запас мовы, а мова бедна лексическими средствами и лишена многообразия.

Она – диалект, а не полнокровный язык.

Ивановская должна дать чёткое обозначение того, какие конкретные признаки силы и наглости существуют в языках?

Если таковые есть, значит, есть языки, где их больше или меньше.

В русском силы и наглости больше, чем в английском, испанском, арабском или чеченском или меньше?

Ивановская не знает. Ивановская признавалась, что её дочь переписывается с друзьями в соцсетях по-русски. Она сильная и наглая?

Нет в мире народа, который бы сказал, что его язык совершенно не подходит для войны.

Если все языки годятся для войны, значит, все они являются в той или иной мере языками силы.

В романе Вальтера Скотта «Айвенго» норманский рыцарь объясняет порабощённым англичанам, что французский язык одинаково годится для войны, церкви и любви.

Англичане не соглашаются, считая, что английский больше для этого подходит.

Кто из них прав?

Ивановская, если знает конкретные показатели силы в языке, может разрешить эту проблему.

Но сомнительно, что Ивановская вообще знает, кто такой Вальтер Скотт.

Может, «шпрехенфюрерша» знает, в чём конкретно измеряется содержание наглости в языке?

В литрах, километрах или сумме определённых слов? Сколько наглости в русском языке – десять процентов, двадцать или все девяносто? Не зная этого, как Ивановская смогла определить, что русский язык – «язык наглости»?

Русский язык очень близок по происхождению церковнославянскому.

Если русский – это наглость, тогда откуда он её почерпнул, если не из церковнославянского?

Но церковнославянский – нравственно самый чистый язык в мире, ибо создан исключительно для православного богослужения.

В нём нет нецензурных слов и жаргонных словечек. В русском языке, как и в любом живом языковом организме, нецензурщина и жаргон имеются, но как маркер отдаления от моральной чистоты языка.

Ивановская говорит, что русский – «язык силы и наглости» сам по себе, в своей литературной норме.

Литературная форма русского языка ориентирована на церковнославянский язык.

По Ивановской получается, что язык Православной церкви – источник силы и наглости и заражает этими качествами современные языки?

Если он заразил этим русский язык, значит, должен заразить и болгарский, который тоже очень близок к церковнославянскому.

Ивановская готова вслух заявить, что болгарский – язык силы и наглости?

Невозможно, чтобы из двух языков, самых близких к церковнославянскому, русского и болгарского, только русский оставался «сильным» и «наглым», а болгарский – нет. Ведь у них общая основа, а от одной и той же основы не могут произойти субстанциально разные явления.

Жители Украины оказались неблагодарны к мове.

Несмотря на петлюровскую украинизацию в 1919-1920, на советскую украинизацию 1930-х, постсоветскую украинизацию 1990 и по сей день жители республики не желают переходить на мову.


Возможно ли, чтобы азербайджанцы в течение ста лет отказывались переходить на азербайджанский, армяне на армянский, немцы на немецкий, греки на греческий?

Невозможно, потому что азербайджанский, армянский, греческий, немецкий – самобытные языки, а не диалекты.

В отличие от мовы.

Валентин Лесник