Андрей Фурсов. Скрытая группа советской элиты. Что позволило им провести демонтаж страны

«Ночное сознание» ЦК КПСС: как партийные боссы и диссиденты вместе готовили крах СССР.

Салон Плисецкой был иным, чем салон Брик; в отличие от последней (чекистское удостоверение сотрудника ГПУ № 15073) Плисецкая в органах не служила, но с поправкой на время её салон, курируемый “птенцами гнезда Бобкова” (Пятое управление КГБ), выполнял те же функции.

Сталина в обоих салонах, мягко говоря, не любили.

И это понятно, ведь салоны эти были смычкой сначала интернационалистов, а затем либералов от власти и привластной, т.е. статусной интеллигенции, с руки этой власти кормившейся.

Статусная, или элитная интеллигенция (не знаю почему, но сразу выскакивает ассоциация: элитные проститутки, эскортницы — и ведь статус-интеллигенты действительно осуществляли культурно-идеологический эскорт власти, с того и кормились с фигой в кармане) создавала свои мифы.

Например, о борьбе прогрессивной либеральной интеллигенции с консервативной властью. Здесь — тройная фальшивка.

Во-первых, номенклатурная и гэбэшная власть представлена неким монолитом, причём консервативным, коим она не была: послесталинская власть была представлена двумя блоками — условно-консервативным и условно-либеральным, покровительствовавшим “статусной интеллигенции” как своей обслуге.

Во-вторых, сама творческая “интеллигенция” не была едина: кроме так называемых либералов были так называемые консерваторы (“неосталинисты”, “охранители”, “почвенники” — наименования могут быть разные).

В-третьих, “статусная интеллигенция” сама по себе, т.е. без прикрытия и позволения властных патронов, без их отмашки редко что-либо предпринимала. Противостояние “государственников”/”консерваторов” и “либералов” в культуре было прокси-противостоянием “консерваторов” и “либералов” в номенклатуре — не более того.

В элитарно-интеллигентском (“оттепельном”, шестидесятническом) мифе из власти элиминированы, ретушированы “либералы”, либеральный сегмент сведён к одной персоне — Хрущёву (негативный слепок с доклада о “культе личности” — там сталинизм тоже был сведён к одной персоне), а из интеллигенции — “консерваторы”.

И получается неравная схватка передовой прогрессивной интеллигенции и заскорузлой реакционной власти.

В результате в “оттепельном” мифе о “злом Сталине”, “добром Хрущёве”, “плохой власти” и “хорошей интеллигенции” на сцене остались, с одной стороны, консервативно-охранительная власть, обложившая со всех сторон непоследовательного Хрущёва, и “либеральная интеллигенция” (его единственный союзник) — с другой.

Это примерно то же самое, если изображать конфликт из “Трёх мушкетёров” Дюма как столкновение, с одной стороны, Ришелье, Рошфора и Миледи, а с другой — слуг мушкетёров — Гримо, Мушкетона, Базена и Планше, элиминировав самих мушкетёров и Д’Артаньяна. Вот потеха была бы!

Но так — со слугами — никому в голову не придёт. А с “либеральной интеллигенцией” — пожалуйста.

Разумеется, обслуге хотелось быть при власти, поскольку высокий статус, помимо прочего, обеспечивал статусное потребление.

В социуме, где нет частной собственности, различия между рангами зримо проявлялись прежде всего в качестве (и количестве, объёме) потребления, включая западные по происхождению объекты потребления — от иномарок, одежды и магнитофонов до финской салями и сигарет “Кэмел” или “Филип Морис”.

Вообще нужно заметить, что сталинофобия довольно чётко коррелирует с потребленческими установками, с установками на потребление, как смысл жизни.

Символично, что один из “ковёрных антисталинистов” (по совместительству академик) заявил несколько лет назад в телеэфире: национальную идею можете оставить себе, а мне дайте возможность потреблять.

Может ли такой тип не ненавидеть Сталина и сталинизм?

Не может.

Сталинизм — это, помимо прочего, историческое творчество, установка на творчество, как цель и смысл жизни; СССР был творческим, высокодуховным проектом, что признают даже те, кто Советскому Союзу явно не симпатизирует.

Показательна в этом плане фраза бывшего министра образования А.А.Фурсенко о том, что порок (sic!) советской школы заключался в том, что она стремилась воспитать человека-творца, тогда как задача сегодняшней школы — воспитать квалифицированного потребителя.

Это, выходит, и есть “национальная”, а точнее, групповая идея, поскольку у потребителя и потребительства нет национальности, главное — корыто, а кто его обеспечит, свои или чужие, дело десятое, главное, чтоб было куда хрюкальник воткнуть.

Символично также следующее.

Тот самый персонаж, который требовал для себя “праздника потребления”, высказывался и в том смысле, что если земли к востоку от Урала сможет освоить мировое правительство, то пусть оно и возьмёт их.

Так потребленческая установка антисталинизма совпадает с глобалистской антироссийской — это две стороны одной медали.

Так прочерчивается линия от антисталинизма к смердяковщине, т.е. к русофобии.


Сталин трижды срывал строительство такого “двора” на русской земле, а в значительной степени и в мире — именно за это его и ненавидят антисталинисты.

Всё прозаично, разговоры же о свободе, демократии, “советском тоталитаризме” бывших советских карьеристов и стукачей никого не могут обмануть.

По крайней мере, до 1987–1988 годов статусная интеллигенция выполняла ещё одну идейно-социальную функцию.

Вплоть до этого времени ненависть или просто неприязнь номенклатурщика к Сталину, к сталинской системе или даже к социализму вообще не могла выражаться слишком явно — в лучшем случае посредством анекдотов, подхихикивания и т.п.

Всё-таки сталинская эпоха — это и Победа, и юность системы.

И вот функцию этого выражения как раз и взяли на себя статусные интеллигенты-потребленцы “аэропортовского” типа.

(См. Андрей Фурсов. Почему ненависть к Сталину стала главным пропуском в мир привилегий советской интеллигенции?)

Собственно, они были “ночным сознанием” либеральной (впоследствии — антисоветской) номенклатуры.

Ночным — в смысле: антисоветским, антисталинским, т.е. формирующимся классовым.

Эрнст Неизвестный рассказывает, что в его мастерской запросто появлялись, выпивали и закусывали сотрудники Международного отдела ЦК КПСС, в частности Вадим Загладин и Анатолий Черняев (добавлю: будущий помощник Горбачёва, тот самый, который в своих мемуарах признаётся: у него, Черняева, вообще никогда не было никаких принципов).

В воспоминаниях Неизвестный пишет, что в Международном отделе ЦК, в отличие от других, пахло французскими духами.

“Эти цековцы меня любили, потому что я был бесшабашный, хулиганистый и, так сказать, всех выручал — и с бабами, и с жёнами. Но я знаю, почему они меня любили. Я обслуживал их ночное сознание”.

“Ночное сознание” — это реальное, но демонстрируемое только в узком кругу отношение целого слоя советских партийных и околопартийных карьеристов к той Системе, которой они служили, в которой и благодаря которой делали карьеру.

Антисоветчики — часть шестидесятников, полудиссиденты, диссиденты — были вынесенным вовне и “материализованным” антисоветским и, следовательно, антисталинским сознанием целого слоя номенклатуры, прозападного по своей сути.

И чем ярче антисистемный персонаж, а Неизвестный внешне был именно таким, тем важнее была его роль для представителей этого слоя, тем престижнее отношения с ним.

В перспективе это привело к неверности власти самой себе и поиску другого партнёра, а точнее, начальника — в 1990-е годы им стал “вашингтонский обком”.

Ну, а с горбачёвских времён околовластные холуи слились в антисталинском экстазе сначала с горбачёвцами яковлевского разлива, а затем с привластными персонажами эпохи Ельцина-Чубайса.

У последних контраст их социума, построенного на руинах и ограблении СССР, с прежним социумом создатель СССР, естественно, ничего кроме ненависти вызвать не мог — они понимали, что им грозило бы в соответствии с советским законодательством, несмотря на то, что сталинские суды, как уже неоднократно отмечалось, оправдательный приговор выносили в 10% случаев (это не много, но постсоветские выносят на много меньше).

Десять процентов — это средние цифры.

Если же брать отдельные периоды, например, “бериевскую оттепель” 1938-1939 года, то там проценты оправдания в разы выше.

Например, согласно справке, подписанной прокурором СССР А.Я.Вышинским, в 1938 году было пересмотрено 1175998 дел в отношении сельских активистов и простых колхозников, в 1939 — ещё 87542 дел; в первом случае приговоры были отменены для 52,2%, во втором — для 57,7%, т.е. больше половины.

И это только село, а ведь ещё был город.

“Герои” 1990-х также понимали, что в сталинском СССР они, скорее всего, были бы лузерами.

Андрей Фурсов