Андрей Фурсов. Почему ненависть к Сталину стала главным пропуском в мир привилегий советской интеллигенции?

Ненависть — с разной степенью интенсивности — к Сталину значительной части постсоветских верхов имеет “три источника, три составные части”.

Во-первых, сталинский СССР — это созданная, как писали даже не расположенные к нему наши противники на Западе, великая держава.

Из аграрной страны с отсталым сельским хозяйством и слабенькой, зависимой от Запада промышленностью, из сырьевого придатка Запада, из страны с огромным социальным неравенством и низким уровнем грамотности сталинский СССР уже к 1937 году превратился в державу, обеспечившую военно-промышленную автономию по отношению к Западу, в промышленную страну современного типа с почти поголовной грамотностью и высокоразвитой наукой.

РФ — увы — остаётся сырьевым придатком, если и державой, то региональной, постепенно утрачивающей позиции не только в мире, но даже на постсоветском пространстве.

Спасает наличие ядерного оружия — наследства имени Сталина и Берия. О том, что население сталинского СССР росло, а не сокращалось, я уже не говорю.

Во-вторых, сталинский СССР — держава-победитель в самой страшной войне в истории и человечества, держава русского народа.

Для нас ставка в той войне была крайне высока — физическое и метафизическое существование русских и других коренных народов исторической России.

Гитлер был единственным за всю историю России врагом, который поставил задачу стереть нас из истории — ни Наполеон, ни Вильгельм II таких задач не ставили.

Поэтому победа в Великой Отечественной — главное событие и главная победа во всей нашей истории. Тем более одержанная не просто над Германией, а над гитлеровским Евросоюзом, Еврорейхом.

В-третьих, Сталин — это руководитель пусть жестокого, как все молодые общества (причём сверху вниз и снизу вверх), но социума с провозглашённой и реализуемой социальной справедливостью.

Были ли в сталинском СССР неравенство?

Да, но не в таких масштабах, как в брежневском, и, конечно же, не в таких масштабах, как бьющее все рекорды социально-экономическое неравенство в РФ.

Имела ли место эксплуатация?

Да. Она была связана с трудовым перенапряжением, чтобы за десять лет пробежать столетний путь Запада, иначе сомнут.

Были ли в сталинском СССР связанное с неравенством напряжение, социальные конфликты?

Конечно, были. Нередко они прорывались самым неожиданным образом.

Проблема “власть и народ”, традиционная для русской истории, сохранялась и в сталинском СССР, несмотря на то, что власть действительно во многом была народной, пусть и с определённой долей “эрозии” (социальная “эрозия” переросла в “хронический гастрит” при Хрущёве, а позже шарахнула “язвой” и “онкологией” — власти и системы).

Кроме номенклатурщиков определённого типа среди ненавистников Сталина можно выделить ещё одну группу.

Это так называемая статусная либеральная интеллигенция; разумеется, ничего либерального в строгом смысле слова в ней не было (на либералов эта публика была похожа так же, как комик Гручо Маркс на Карла Маркса): чаще всего этот слой отождествляют с шестидесятничеством — при некоторых поправках это верно.

Ничего либерального по содержанию в этом слое не было ещё и потому, что он был всего лишь изнанкой власти: его отличали идеологизированность, групповой эгоизм, социальное высокомерие и нетерпимость к иному мнению, т.е. к инакомыслию — это хорошо показал в своих романах и статьях В.Ф.Кормер.

Именно либеральная интеллигенция, представители этого слоя выковали свой миф о сути происходивших в стране процессов, поместив себя любимых в центр как “пуп земли советской”.

Но о мифе чуть позже, сначала — о психосоциальном типе данного слоя.

Стандартный антисталинист 1960–1980-х годов — это чаще всего представитель психосоциального типа, который кинокритик Н.М.Зоркая определила как “аэропортовцев”, хотя проживать они могли в любой части столицы и даже за её пределами.

“Аэропортовцами” эту группу Зоркая назвала по типичному представителю самых разных творческих союзов, которые жили в знаменитых кирпичных домах в районе метро “Аэропорт”.

И хотя жильё с дополнительными метрами (“творцы”!) представители этого слоя получили от государства, это государство они не любили, презирали и точку зрения почти на всё имели противоположную государственной, как правило — независимо от сути вопроса.

Этот тип сложился в сталинское время как ударная часть сталинской интеллигенции и окончательно оформился в хрущёвско-брежневское — одновременно с превращением социального “гастрита” части номенклатуры в “язву”, а её самой — в квазикласс, т.е. в социальную язву социалистического социума.

Формально “аэропортовцы” относились к советской интеллигенции, однако, во-первых, сами себя они советскими, как правило, не считали; во-вторых, уровень и качество их жизни, жизненные стандарты и возможности, как правило, были существенно, а порой просто несравнимо выше, чем у тех, кто по официальной советской табели о рангах проходил как “интеллигенция”.

Члены творческих союзов, подчёркивала Н.Зоркая, жили иной жизнью, качественно отличной от жизни рядового советского интеллигента — врача, инженера, учителя, обычного научного сотрудника, — имели ряд существенных привилегий.

У них были квартиры в домах, построенных по индивидуальным, а не типовым проектам, особые поликлиники, дома творчества, исключительная возможность ездить за границу вместе с членами семьи.

Несмотря на эти феноменальные, если исходить из советских реалий, условия жизни, “аэропортовцы” считали себя гонимыми, по любому поводу, а то и без такового отделяли себя от государства и имели претензию считать себя антагонистами всех и всяческих властей.

“Что даёт аэропортовцу такое убеждение?

Ну, конечно, прежде всего его искренняя ненависть к строю, к подобной власти”.

И хотя оранжерейные условия и ощущение элитарности этого слоя возможны были только при советской власти, при поддержке с её стороны, именно эту власть, частью которой они были, поскольку обслуживали её, слой ненавидел — особенно в сталинской форме, которая его и создала.

Более того, в брежневские 1970-е годы “аэропортовцы” при благоволении со стороны квазилиберального сегмента власти и определённых кругов Запада (“антрепризы”, как именовал эту публику ненавидимый ею гениальный русский композитор Г.Свиридов) сформировали свой негласный, неформальный, но довольно эффективный центр управления определённой частью культуры вообще и литературы в частности.

Разумеется, не обошлось без КГБ, который стремился использовать “антрепризу” в своих интересах, но с учётом того, что описал в книге “Как готовили предателей” Ф.Д.Бобков, так и не вполне ясно, кто кого использовал в большей степени: чекисты, например, “антрепризный” салон Лилии Брик (“местечковой Лауры” — Г.Свиридов) и пришедшей ей на смену салон Майи Плисецкой или неформальные лидеры этих салонов — чекистов.

Андрей Фурсов